Неточные совпадения
Нельзя утаить, что почти такого рода размышления занимали Чичикова
в то время, когда он рассматривал общество, и следствием этого было то, что он наконец присоединился к толстым, где встретил почти всё знакомые лица: прокурора с весьма черными густыми бровями и несколько подмигивавшим левым глазом так, как будто бы говорил: «Пойдем, брат,
в другую комнату, там я тебе что-то скажу», — человека, впрочем,
серьезного и молчаливого; почтмейстера, низенького человека, но остряка и философа; председателя палаты, весьма рассудительного и любезного человека, — которые все приветствовали его, как старинного знакомого, на что Чичиков раскланивался несколько набок, впрочем, не без приятности.
Княгиня с московским франтом сидела на лавке
в крытой галерее, и оба были заняты, кажется,
серьезным разговором.
Порфирий Петрович, как только услышал, что гость имеет до него «дельце», тотчас же попросил его сесть на диван, сам уселся на другом конце и уставился
в гостя,
в немедленном ожидании изложения дела, с тем усиленным и уж слишком
серьезным вниманием, которое даже тяготит и смущает с первого раза, особенно по незнакомству, и особенно если то, что вы излагаете, по собственному вашему мнению, далеко не
в пропорции с таким необыкновенно важным, оказываемым вам вниманием.
Девушка тотчас же оборвала и остановилась
в почтительном ожидании. Пела она свою рифмованную лакейщину тоже с каким-то
серьезным и почтительным оттенком
в лице.
— Позвольте, позвольте; конечно, Катерине Ивановне довольно трудно понять; но известно ли вам, что
в Париже уже происходили
серьезные опыты относительно возможности излечивать сумасшедших, действуя одним только логическим убеждением?
— Хорошо, скажите вашу идейку, —
серьезный и бледный стоял перед ним
в ожидании Раскольников.
— Славная вещь, славная вещь… — повторял Порфирий Петрович, как будто задумавшись вдруг о чем-то совсем другом, — да! славная вещь! — чуть не вскрикнул он под конец, вдруг вскинув глаза на Раскольникова и останавливаясь
в двух шагах от него. Это многократное глупенькое повторение, что казенная квартира славная вещь, слишком, по пошлости своей, противоречило с
серьезным, мыслящим и загадочным взглядом, который он устремил теперь на своего гостя.
— Да пусти, пьяный черт! — отбивался Зосимов и потом, когда уже тот его выпустил, посмотрел на него пристально и вдруг покатился со смеху. Разумихин стоял перед ним, опустив руки,
в мрачном и
серьезном раздумье.
Кроме того, что этот «деловой и
серьезный» человек слишком уж резко не гармонировал со всею компанией, кроме того, видно было, что он за чем-то важным пришел, что, вероятно, какая-нибудь необыкновенная причина могла привлечь его
в такую компанию и что, стало быть, сейчас что-то случится, что-то будет.
—
В самом
серьезном, так сказать,
в самой сущности дела, — подхватил Петр Петрович, как бы обрадовавшись вопросу. — Я, видите ли, уже десять лет не посещал Петербурга. Все эти наши новости, реформы, идеи — все это и до нас прикоснулось
в провинции; но чтобы видеть яснее и видеть все, надобно быть
в Петербурге. Ну-с, а моя мысль именно такова, что всего больше заметишь и узнаешь, наблюдая молодые поколения наши. И признаюсь: порадовался…
В противном же случае принужден буду обратиться к мерам весьма
серьезным, тогда… пеняйте уже на себя-с!
В ожидании, пока ему переменят рубашку, которую предстояло ночью же вымыть, мальчик сидел на стуле молча, с
серьезною миной, прямо и недвижимо, с протянутыми вперед ножками, плотно вместе сжатыми, пяточками к публике, а носками врозь.
Аркадий Иванович встал, засмеялся, поцеловал невесту, потрепал ее по щечке, подтвердил, что скоро приедет, и, заметив
в ее глазах хотя и детское любопытство, но вместе с тем и какой-то очень
серьезный, немой вопрос, подумал, поцеловал ее
в другой раз и тут же искренно подосадовал
в душе, что подарок пойдет немедленно на сохранение под замок благоразумнейшей из матерей.
Должен и обязан пред вами объяснением-с, — продолжал он с улыбочкой и даже слегка стукнул ладонью по коленке Раскольникова, но почти
в то же мгновение лицо его вдруг приняло
серьезную и озабоченную мину; даже как будто грустью подернулось, к удивлению Раскольникова.
Неподвижное и
серьезное лицо Раскольникова преобразилось
в одно мгновение, и вдруг он залился опять тем же нервным хохотом, как давеча, как будто сам совершенно не
в силах был сдержать себя. И
в один миг припомнилось ему до чрезвычайной ясности ощущения одно недавнее мгновение, когда он стоял за дверью, с топором, запор прыгал, они за дверью ругались и ломились, а ему вдруг захотелось закричать им, ругаться с ними, высунуть им язык, дразнить их, смеяться, хохотать, хохотать, хохотать!
— А знаете что, — спросил он вдруг, почти дерзко смотря на него и как бы ощущая от своей дерзости наслаждение, — ведь это существует, кажется, такое юридическое правило, такой прием юридический — для всех возможных следователей — сперва начать издалека, с пустячков, или даже с
серьезного, но только совсем постороннего, чтобы, так сказать, ободрить, или, лучше сказать, развлечь допрашиваемого, усыпить его осторожность, и потом вдруг, неожиданнейшим образом огорошить его
в самое темя каким-нибудь самым роковым и опасным вопросом; так ли?
Озабоченный и
серьезный проснулся Разумихин на другой день
в восьмом часу.
Взгляд этих глаз как-то странно не гармонировал со всею фигурой, имевшею
в себе даже что-то бабье, и придавал ей нечто гораздо более
серьезное, чем с первого взгляда можно было от нее ожидать.
— Ну, хорошо; я солгу ей, скажу, что ты живешь ее памятью, — заключил Штольц, — и ищешь строгой и
серьезной цели. Ты заметь, что сама жизнь и труд есть цель жизни, а не женщина:
в этом вы ошибались оба. Как она будет довольна!
Он хотел испугать Захара и испугался сам больше его, когда вникнул
в практическую сторону вопроса о свадьбе и увидел, что это, конечно, поэтический, но вместе и практический, официальный шаг к существенной и
серьезной действительности и к ряду строгих обязанностей.
Серьезное чтение утомляло его. Мыслителям не удалось расшевелить
в нем жажду к умозрительным истинам.
Суета света касалась ее слегка, и она спешила
в свой уголок сбыть с души какое-нибудь тяжелое, непривычное впечатление, и снова уходила то
в мелкие заботы домашней жизни, по целым дням не покидала детской, несла обязанности матери-няньки, то погружалась с Андреем
в чтение,
в толки о «
серьезном и скучном», или читали поэтов, поговаривали о поездке
в Италию.
Он лег на спину и заложил обе руки под голову. Илья Ильич занялся разработкою плана имения. Он быстро пробежал
в уме несколько
серьезных, коренных статей об оброке, о запашке, придумал новую меру, построже, против лени и бродяжничества крестьян и перешел к устройству собственного житья-бытья
в деревне.
— Ага! попались! — закричал он, маленькими шажками подбегая к Володе, схватил его за голову и начал тщательно рассматривать его макушку, — потом с совершенно
серьезным выражением отошел от него, подошел к столу и начал дуть под клеенку и крестить ее. — О-ох жалко! О-ох больно!.. сердечные… улетят, — заговорил он потом дрожащим от слез голосом, с чувством всматриваясь
в Володю, и стал утирать рукавом действительно падавшие слезы.
При нем мне было бы совестно плакать; притом утреннее солнышко весело светило
в окна, а Володя, передразнивая Марью Ивановну (гувернантку сестры), так весело и звучно смеялся, стоя над умывальником, что даже
серьезный Николай, с полотенцем на плече, с мылом
в одной руке и с рукомойником
в другой, улыбаясь, говорил...
Некоторые отделы этой книги и введение были печатаемы
в повременных изданиях, и другие части были читаны Сергеем Ивановичем людям своего круга, так что мысли этого сочинения не могли быть уже совершенной новостью для публики; но всё-таки Сергей Иванович ожидал, что книга его появлением своим должна будет произвести
серьезное впечатление на общество и если не переворот
в науке, то во всяком случае сильное волнение
в ученом мире.
И Левину смутно приходило
в голову, что не то что она сама виновата (виноватою она ни
в чем не могла быть), но виновато ее воспитание, слишком поверхностное и фривольное («этот дурак Чарский: она, я знаю, хотела, но не умела остановить его»), «Да, кроме интереса к дому (это было у нее), кроме своего туалета и кроме broderie anglaise, у нее нет
серьезных интересов.
Появление Левина
в начале зимы, его частые посещения и явная любовь к Кити были поводом к первым
серьезным разговорам между родителями Кити о ее будущности и к спорам между князем и княгинею.
Теперь, присутствуя на выборах и участвуя
в них, он старался также не осуждать, не спорить, а сколько возможно понять то дело, которым с такою серьезностью и увлечением занимались уважаемые им честные и хорошие люди. С тех пор как он женился, Левину открылось столько новых,
серьезных сторон, прежде, по легкомысленному к ним отношению, казавшихся ничтожными, что и
в деле выборов он предполагал и искал
серьезного значения.
Сначала княгиня замечала только, что Кити находится под сильным влиянием своего engouement, как она называла, к госпоже Шталь и
в особенности к Вареньке. Она видела, что Кити не только подражает Вареньке
в её деятельности, но невольно подражает ей
в её манере ходить, говорить и мигать глазами. Но потом княгиня заметила, что
в дочери, независимо от этого очарования, совершается какой-то
серьезный душевный переворот.
Анна без гостей всё так же занималась собою и очень много занималась чтением — и романов и
серьезных книг, какие были
в моде.
Левин остался на другом конце стола и, не переставая разговаривать с княгиней и Варенькой, видел, что между Степаном Аркадьичем, Долли, Кити и Весловским шел оживленный и таинственный разговор. Мало того, что шел таинственный разговор, он видел
в лице своей жены выражение
серьезного чувства, когда она, не спуская глаз, смотрела
в красивое лицо Васеньки, что-то оживленно рассказывавшего.
Наконец на третий месяц
в серьезном журнале появилась критическая статья. Сергей Иванович знал и автора статьи. Он встретил его раз у Голубцова.
«Что-то с ним особенное, — подумала графиня Нордстон, вглядываясь
в его строгое,
серьезное лицо, — что-то он не втягивается
в свои рассуждения. Но я уж выведу его. Ужасно люблю сделать его дураком пред Кити, и сделаю».
Анна непохожа была на светскую даму или на мать восьмилетнего сына, но скорее походила бы на двадцатилетнюю девушку по гибкости движений, свежести и установившемуся на ее лице оживлению, выбивавшему то
в улыбку, то во взгляд, если бы не
серьезное, иногда грустное выражение ее глаз, которое поражало и притягивало к себе Кити.
На углу он встретил спешившего ночного извозчика. На маленьких санках,
в бархатном салопе, повязанная платком, сидела Лизавета Петровна. «Слава Богу, слава Богу»! проговорил он, с восторгом узнав ее, теперь имевшее особенно
серьезное, даже строгое выражение, маленькое белокурое лицо. Не приказывая останавливаться извозчику, он побежал назад рядом с нею.
— Я очень рад, что вы так думаете, — сказал Степан Аркадьич, покачивая головой с
серьезным и страдальчески-сочувственным выражением лица, — я для этого приехал
в Петербург.
— Но я была бы
в отчаянии, если бы тут было что-нибудь
серьезное с его стороны, — перебила ее Анна. — И я уверена, что это всё забудется, и Кити перестанет меня ненавидеть.
Кроме того, он был уверен, что Яшвин уже наверное не находит удовольствия
в сплетне и скандале, а понимает это чувство как должно, то есть знает и верит, что любовь эта — не шутка, не забава, а что-то
серьезнее и важнее.
Но вдруг она остановилась. Выражение ее лица мгновенно изменилось. Ужас и волнение вдруг заменились выражением тихого,
серьезного и блаженного внимания. Он не мог понять значения этой перемены. Она слышала
в себе движение новой жизни.
Князь, казалось, имел сказать еще многое, но как только княгиня услыхала его тон, она, как это всегда бывало
в серьезных вопросах, тотчас же смирилась и раскаялась.
Княжне Кити Щербацкой было восьмнадцать лет. Она выезжала первую зиму. Успехи ее
в свете были больше, чем обеих ее старших сестер, и больше, чем даже ожидала княгиня. Мало того, что юноши, танцующие на московских балах, почти все были влюблены
в Кити, уже
в первую зиму представились две
серьезные партии: Левин и, тотчас же после его отъезда, граф Вронский.
— Не сравнивайте меня с сестрой, пожалуйста, — поспешно перебила Катя, — это для меня слишком невыгодно. Вы как будто забыли, что сестра и красавица, и умница, и… вам
в особенности, Аркадий Николаич, не следовало бы говорить такие слова, и еще с таким
серьезным лицом.
Он встретил ее на лестнице квартиры,
в которой он жил, и, нечаянно толкнув ее, обернулся, хотел извиниться и только мог пробормотать: «Pardon, monsieur», [Извините, сударь (фр.).] а она наклонила голову, усмехнулась и вдруг как будто испугалась и побежала, а на повороте лестницы быстро взглянула на него, приняла
серьезный вид и покраснела.
Ни одна из них не была бы
в состоянии понять нашу беседу; ни одна из них не стоит того, чтобы мы,
серьезные мужчины, говорили о ней!
Между тем Николай Петрович успел, еще при жизни родителей и к немалому их огорчению, влюбиться
в дочку чиновника Преполовенского, бывшего хозяина его квартиры, миловидную и, как говорится, развитую девицу: она
в журналах читала
серьезные статьи
в отделе «Наук».
Самгин, предчувствуя, что
в этом молчании нарастают какие-то
серьезные неприятности для него, вздохнул и закурил папиросу.
— Вот какой у меня
серьезный сын! Не капризничает, углублен
в себя, молча осваивает мир. Хороший!
— Неужели возможна
серьезная политическая партия, которая способна будет организовать интеллигенцию, взять
в свои руки студенческое и рабочее движение и отмести прочь болтунов, истериков, анархистов?
Обычные, многочисленные романы гимназистов с гимназистками вызывали у него только снисходительную усмешку; для себя он считал такой роман невозможным, будучи уверен, что юноша, который носит очки и читает
серьезные книги, должен быть смешон
в роли влюбленного.